И однако, я был уверен, что мне придется еще несколько раз постучать в двери будущего, прежде чем они откроются передо мной. Пропуском послужит мне книга, книги, сотня книг. Это нержавеющий ключ. Поэтому я бросился писать как одержимый. Начиная с Книги вопросов вплоть до Элегии и Моря и колоколов, именно смерть торопила и подгоняла меня и писала предисловия к каждому сборнику. В этот час зимнего сада с одинокой розой я досчитал до двухтысячного года, и мое сердце стало желтым при мысли о моих избранных недостатках, и именно смерть диктовала каждый из прологов, разевая свою огромную прожорливую пасть. Я шумно прощался с жизнью, и мои обостренные перед разлукой чувства трепетали и бились, как крылья, а немного погодя я погрузился в пронизанный звуками сон, из которого теперь разговариваю с тобой. Не знаю, откуда у меня брались силы. Я писал с грустью, предчувствуя то, что ждало меня впереди, и предугадывая Мексику. Меня навещал Хосе Гуадалупе Посада2, этот Дюрер, грезящий наяву, взращенный ацтекским культом смерти. Я хотел слегка отодвинуть ее этой изможденной желтоватой рукой, которая лихорадочно писала и писала зелеными чернилами. В моей последней военной сводке могло бы говориться: Я закончил все девять, все девять книг. Среди снов у меня затерялось многое другое что именно, спросишь ты, например балет, задуманный однажды осенью, когда я был очень далеко от мапучей, балет о Пинеде-и-Баскуньяне3 и его Счастливом плене. Осталось неосуществленным либретто по Бенито Серено Мелвилла, беспорядочное разветвление желаний, рождающих будущие книги, о них я при жизни никогда не любил говорить, потому что искренне верил: рассказав кому-нибудь о произведении, которое думаешь написать или пишешь, ты тем самым обрекаешь его на гибель, наводишь на него порчу, и оно или не родится никогда, или родится горбатым. Теперь я уже могу беседовать о своих несозданных детях, ибо это единственный способ объявить о том, что они могли бы существовать, относись я к своей работе посерьезнее. Еще серьезнее? Это невозможно. Возможно. Я не был и не буду Лазарем4. А Лазарь, когда вернулся, не захотел писать, не захотел заканчивать работу, оставленную им недоделанной. Вас еще преследуют не рожденные вами дети. Да, как женщину, у которой всю жизнь отдаются болью ее выкидыши и аборты. Каким был бы этот ребенок? Быть может, самым красивым? Бог весть.
Многолетнее обучение. Доступный факультет психологии. . Продажа и установка дверей - ремонт дверей. Стальные Двери Ле-Гран. . спальни любимый дом спальни кровати круглые