Ночью, впервые за много времени, у меня поднялась температура. Я чувствовал, что гибну, проваливаюсь, обрушиваюсь в пропасть. Гибнет народ. Гибнет страна. По телевидению шесть раз показывали штурм дворца Ла-Монеда. Около полудня одна станция из Мендосы передала сообщение о смерти Альенде. Я чувствовал, что Чили, Чили, Чили, средоточие всех моих надежд, рушится, распадается, гибнет. Я спал урывками. Все, случившееся днем, превращалось ночью в кошмар. Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь же, поэт, вы-то что могли поделать? Что я мог поделать? Единственное, что я делал всю свою жизнь: писать, рассказывать о происходящем. Прежде чем меня в постели обезоружит полиция или смерть. Я сказал себе: ты не покинешь страну. В тот день, одиннадцатого, я собирался принять у себя Хосе Мигеля Вараса, Ирис, других товарищей из издательства с индейским названием Киманту, что означает свет знаний, теперц я предпочел бы сказать: свет долгого сопротивления арауканов, растянувшегося на триста тридцать лет. Они должны были передать мне первый экземпляр нового издания Песни о подвиге. Шофер Мануэль вывел машину, чтобы ехать в Сантьяго. Некоторое время спустя я сказал ему: Не надо, поставьте машину в гараж. Незадолго до полудня я услышал обрывки телефонного разговора Матильды с доктором Варгасом Саласа-ром: Скройте от него новости, говорил он, пусть он ничего не знает, это может оказаться для него роковым. Невозможно, доктор, он знает все. Он не отрывается от приемника. И все смотрит и смотрит телевизор. Уже поздно. Испортьте аппараты, настаивал доктор. Вытащите из них какую-нибудь деталь. Матильда понимала, что этого делать нельзя. Испортить одновременно приемник и телевизор? Слишком подозрительно. Он живет новостями. Если их у него отнять, он совсем отчается. Будет еще хуже. Вот так-то, Надежда-Несмотря-Ни-На-Что. Я тебя уже потерял? Со всех сторон нас окружала опасность. Когда появятся солдаты? Я думал о мертвых, о пленных. Я сам был пленником. Я лежал в своей горизонтальной тюрьме, охваченный мрачными предчувствиями, вместе с воздухом вдыхая ужас. Я мог оказаться пленником вдвойне, втройне. Пленником хунты, пленником постели, пленником небытия, которое готово было начаться с минуты на минуту. Редко когда меня с такой силой, как теперь, охватывало желание писать. Вернее, диктовать. Четырнадцатого я принялся диктовать последнюю главу своих воспоминаний. Матильда записывала на машинке: В последние годы мой народ предавали с особой жестокостью. На нашей стороне, на стороне
чилийской революции, были конституция и закон, демократия и надежды. На другой стороне чего только не было. Арлекины и полишинели, паяцы всех мастей, террористы с пистолетами и цепями, мнимые монахи, продажные офицеры. Все они вертелись в одной карусели злобствующей досады. Она остановилась.